«Возможно всякому соучастником быть во благоденствии себе подобных» – именно эта мысль побудила Александра Николаевича Радищева написать повесть под названием «Путешествие из Петербурга в Москву». Тот, «душа которого страданиями человечества уязвлена стала» пожелал излить свои мысли на бумагу, чтобы в одной книге изобразить жизнь простого русского народа во всей её неприглядности.
Главные герои повести
Рассказчик, или путешественник – человек, странствующий по свету в поисках правды. Увы, проезжая по селам и городам, он видит крайнюю бедность простого народа, угнетение его дворянами и знатью. От всего сердца желая помощь несчастным, он, однако, не имеет на это полномочий. Герой повести – человек добрый, честный, его сердце открыто для нужд народа. Вспомнить хотя бы эпизод с Аннушкой, которая не могла выйти замуж за любимого человека, если не будет уплачен выкуп. Путник с готовностью хотел помочь девушке. В образе своего героя мысли, тревожащие его, излагает сам автор, борющийся за справедливое отношение к крестьянам.
Автор «проекта в будущем» – человек с еще более прогрессивными взглядами, чем сам рассказчик. Оставил бумаги, в которых изложил гениальные идеи, как помочь бедным и страдающим людям.
Выезд
Повествование ведется от первого лица. После ужина со своими друзьями рассказчик выехал из города. Грустные мысли одолевали его. Наконец, они с извозчиком заехали на почтовый двор. «Где мы?» – спросил он. – В Софии! – был ответ.
София
В Софию прибыли ночью. Сонный комиссар наотрез отказался выдавать новых лошадей, необходимых для продолжения пути, соврав, что их нет. Автору ничего не оставалось делать, как обратиться к ямщикам за помощью, и они за небольшие чаевые запрягли коней. Рассказчик снова отправился в дорогу.
Тосна
Поначалу дорога из Петербурга казалась гладкой и ровной, но позже путники убедились в обратном: по улицам, размытым от дождей, ехать было совершенно невозможно. Поэтому пришлось остановиться в почтовой избе. Здесь рассказчик встретил человека, который разбирал какие-то бумаги. Это был стряпчий, который ехал в Петербург. При беседе с чиновником выяснилось, что, служа регистратором при разрядном архиве, он собирал родословную российских родов, чем очень гордился и хвастался, думая, что «великороссийское дворянство долженствовало бы купить этот труд, заплатив за него столько, сколько ни за какой товар не платят…» Однако, герой романа почитает все это глупостью и рекомендует продать эти бумаги разносчикам на обертки.
Любани
Рассказчик все ехал и ехал – может, и зимою, и летом. Однажды, устав от кибитки, решил он пройтись пешком. И вдруг увидел крестьянина, пашущего на ниве своей в жаркое время, да еще и в воскресенье.
Герой повести удивился: неужели нет времени работать в будние дни, а выходной оставить для отдыха? Оказалось, что у крестьянина шестеро детей, которых нужно кормить, а так как он всю неделю трудится на помещика, время обеспечить необходимым свою семью остается только по ночам, в праздники и воскресенье. «Самая дьявольская выдумка отдавать крестьян своих чужому в работу» – сокрушается крестьянин, но поделать ничего не может. Огорчен и рассказчик, который стал свидетелем вопиющей несправедливости. Вдруг он вспомнил, что и сам иногда плохо поступает со своим слугой Петрушей – и устыдился.
Чудово
Раздался звук почтового колокольчика, и порог избы, куда только что зашел герой повести, переступил его друг Ч, который до того оставался в Петербурге. Он начал рассказывать о неудачной морской прогулке, ведь судно, на котором они плыли, чуть не утонуло. Перед лицом смерти исчезли границы, разделяющие людей на богатых и бедных. Особенно героически проявил себя правитель судна, решивший либо спасти всех, либо погибнуть самому. Он вышел из лодки и, «перебираясь с камня на камень, направил шествие свое к берегу», сопровождаемый чистосердечными молитвами пассажиров. Вскоре к нему присоединился другой, но «своими стопами остановился на камне недвижим». К счастью, первому удалось выбраться на берег, но равнодушные люди отказали в помощи: начальник спал, а подчиненный боялся разбудить его. Более того, Павла – так звали человека, спасавшего людей на судне – поразил ответ начальствующего: «Не моя это должность». Тогда в отчаянии Павел побежал к караульной, где находились солдаты. И не ошибся. Благодаря расположению этих людей, немедленно согласившихся дать лодки для спасения тонущих, все остались живы.
Но Ч., глубоко возмущенный поступком начальника, удалился из города навсегда.
Спасская Полесть
Не удалось рассказчику, как ни пытался, вернуть своего друга. Ночуя на станции из-за ненастной погоды, он услышал разговор двух супругов. Муж был присяжным заседателем и рассказал о чиновнике, который за исполнение прихоти – доставку устриц – награждал из государственной казны.
Тем временем ливень прошел. Герой повести решил ехать дальше, но в попутчики к нему попросился несчастный человек, который по дороге рассказал очень грустную историю: был он купцом, однако, доверившись нечестивым людям, попал под суд. Жена от переживаний родила раньше срока и через три дня скончалась. Умер и новорожденный. А бывшего купца чуть не взяли под стражу, хорошо, что добрые люди помогли бежать.
Эта история настолько потрясла рассказчика, что он раздумывал, как бы довести случившееся до верховной власти. Однако, неожиданный сон помешал благим намерениям. Герой повести сначала видит себя великим правителем, и уверен, что в государстве дела идут прекрасно. Однако, в толпе замечает женщину, называющую себя Истиной, которая снимает пелену с глаз правителя, и он ужасается, как на самом деле все плохо и ужасно. Увы, это только сон. На самом деле не бывает хороших царей.
Подберезье
Когда герой очнулся от сна, не мог продолжать путь дальше. Голова была тяжелой, и так как не нашлось подходящего лекарства, рассказчик решил выпить кофе. Но напитка оказалось много, и он захотел угостить им сидящего рядом молодого человека. Они разговорились. Новый знакомый учился в новгородской семинарии и шел в Петербург, чтобы увидеться со своим дядей. На протяжении беседы из жалоб студента герой повести понял, что уровень обучения оставляет желать лучшего. Попрощавшись, семинарист не заметил, как выронил небольшой пук бумаги. Этим воспользовался путник, потому что размышления молодого человека были интересны ему.
Вот, например, слова над которыми стоит задуматься: «Христианское общество вначале было смиренно, кротко, скрывалось в пустынях и вертепах, потом усилилось, вознесло главу, устранилось своего пути, вдалося суеверию…»
Семинарист огорчен тем, что истина в народе попирается, а вместо неё властвует невежество и крайнее заблуждение. Автор вполне согласен с ним.
Новгород
Терзаясь грустными помыслами, въезжал герой рассказа в Новгород. Несмотря на величие, на множество монастырей, на успех в торговых делах, автор понимал, в каком плачевном состоянии находится этот город, захваченный Иваном Грозным. А ведь раньше Новгород управлялся народом, имел свое письмо и колокол, и, хотя у них были князья, однако, мало имели влияния. Какое имел право соседский царь разорить процветающий город до основания? Почему тот, кто сильнее, может распоряжаться судьбами других? Эти мысли не дают покоя автору.
После обеда у купца Карпа Дементьевича герой повести убеждается в бесполезности вексельной системы, которая отнюдь не гарантирует честности, но, напротив, способствует воровству и обогащению легкими путями.
Бронницы
Здесь странник молится Богу: «…Не могу поверить, о Всесильный! чтобы человек мольбу сердца своего воссылал ко другому какому-либо существу, а не к Тебе…»
Он преклоняется перед Его могуществом, понимает, что Господь дал жизнь человеку. «Ты ищешь, Отец всещедрый, искреннего сердца и души непорочной; они отверсты везде на твое пришествие…» – восклицает рассказчик.
Зайцево
На почтовом дворе в Зайцево герой произведения встречается с давним приятелем по фамилии Крестьянкин. Беседы с другом, хотя и были редкими, все же отличались откровенностью. Вот и сейчас Крестьянкин открыл душу тому, кого не видел столько лет. Несправедливость по отношению к простым крестьянам была настолько вопиющей, что после одного случая он, которого называли человеколюбивым начальником, вынужден был подать в отставку. А произошло вот что. Один человек низкого состояния, который, однако, получил чин коллежского асессора, купил деревню, где поселился со своей семьей. Он жестоко издевался над крестьянами, почитая их скотами. Но более бесчеловечный поступок совершил сын этого новоявленного дворянина, когда попытался изнасиловать невесту одного из крестьян как раз накануне её венчания. Озлобленный жених вызволил девушку, но одному из сыновей проломил череп, что стало толчком к новой агрессии отца, решившего жестоко наказать виновных. И тогда против такой несправедливости взбунтовались крестьяне, восстав на семью изуверов и убив всех. Естественно, после этого они подверглись суду, казни, или вечным работам на каторге. При вынесении приговора никто, кроме Крестьянкина, не учел обстоятельства, приведшие к такому преступлению.
Крестьцы
В Крестьцах герой повести стал свидетелем расставания отца с сыновьями, отправляющимися на военную службу. Рассказчик рассуждает по поводу того, кем становятся дети дворян после армии, ведь начинать службу нужно со зрелыми нравами, а иначе «…чего доброго ожидать от такого полководца или градоначальника?»
Отцу тяжело отпускать юных отпрысков, но он считает это необходимостью, давая наставления, как правильно поступать в той или иной ситуации. Долго слушают сыновья эту речь, произносимую с чувством сильной тревоги за них. Наконец, пришло время расставаться. Юноши громко рыдали, сев в повозку, а старец стал на колени и стал горячо молиться Господу о том, чтобы Он сохранил их и укрепил в путях добродетели.
Яжелбицы
В Яжелбицах рассказчик проезжал мимо кладбища, но, услышав вопль человека, рвущего на себе волосы, остановился. Это был отец умершего сына. В великом отчаянии он говорил, что сам является убийцей юноши, потому что «смерть его уготовал до рождения его, дав жизнь ему отравленную…» Увы, ребенок этого человека появился на свет больным. Автор сокрушается из-за того, что «смрадная болезнь делает великие опустошения», и такое происходит слишком часто.
Валдаи
Валдаи – городок, который населен еще при царе Алексее Михайловиче пленными поляками, где разрумяненные девки без стыда предаются разврату, увлекая в сети любовных утех путешественников. Рассказчик, описав здешние нравы, с болью в сердце расстается с этим чрезвычайно распутным городом.
Едрово
Доехав до города Едрово, рассказчик увидел толпу из тридцати женщин. От его взора не ускользнула их привлекательность, но растревожили мысли о безрадостном будущем этих красавиц-крестьянок.
Вдруг герой повести встретился с одной из них по дороге и решил завести беседу. Анна – так звали девушку – сначала настороженно отвечала на его вопросы, думая, что проезжий, подобно другим, желает зла, но увидев, что незнакомец к ней расположен, сильно удивилась, ведь не привыкла к вежливому обращению. Наконец, поверив в искренние намерения путника, она разоткровенничалась и рассказала свою грустную историю. Оказалось, что отец Аннушки недавно умер, и осталась она с мамой и маленькой сестричкой. У девушки есть жених Ваня, но выйти замуж за него не представляется возможным до тех пор, пока не будет внесен выкуп – сто рублей. Тогда рассказчик принимает решение помочь молодой паре. Он просит Аню повести его к своей матери, но, зайдя к ним в дом, видит Ивана. Оказывается, в выкупе уже нет нужды, потому что отец жениха решил отпустить его, и в воскресенье ожидается свадьба. Как ни пытался новый знакомый Анны дать деньги на нужды будущей семьи, от него ничего не приняли.
Рассказчик восхищается целомудрием крестьянской девушки и размышляет об этом по дороге в Хотилов – следующий город.
Хотилов (проект в будущем)
Он написан от лица другого путешественника, который еще более прогрессивен в своих взглядах. Путник, проезжая, перед почтовой избой находит бумаги, оставленные его давним другом. В них крепостничество называется злом, преступлением, рабством, ведь «к недостатку прокормления и одежд присовокупили работу до изнеможения». Автор письма призывает к отмене крепостного права, к тому, чтобы все люди почитали друг друга братьями, чтобы внутренне чувствовали, как щедр к ним Отец всех – Бог.
Вышний Волчок
«В России многие земледелатели не для себя работают; и так изобилие земли во многих краях России доказывает отягченный жребий ее жителей» – эта мысль пугает рассказчика, который, проезжая город под названием Вышний Волчок, удивляется его богатству. Невозможно построить счастье на слезах и крови угнетенных крестьян – убежден автор. Процветание одних за счет бедствия других – вопиющая несправедливость.
Выдропуск
Рассказчик снова берется перечитывать бумаги его друга, написавшего «проект в будущем» и вполне согласен с тем, что пагубны последствия поступков царей, окружающих себя роскошью. Удивительные речевые обороты употребляет в этом отношении автор: « на месте благородства души и щедроты посеялися раболепие и самонедоверение», «истинные скряги на великое»… Он искренне сожалеет о таком положении вещей и призывает в умеренности желаний быть примером будущему потомству.
Торжок
Здесь рассказчика встречает человек, который хочет добиться права на свободное в городе книгопечатание, свободное от цензуры, и в связи с этим посылает прошение. Он возмущен тем, что цензура вредит свободомыслию, и высказывает прямо: необходимо, чтобы писателей контролировало общество. Автор рассказывает также об истории возникновения цензуры.
Медное
По пути в Медное рассказчик снова и снова перечитывает бумаги своего друга. И, углубляясь в текст, видит вопиющую проблему: если разоряется какой-то помещик, его крестьян продают с торгов, и подневольные люди даже не могут знать, какая их ждет участь. Это великое зло.
Тверь
Автор вместе со своим приятелем рассуждают о том, что стихосложение задавили на корню, не дав ему вступить в силу. Они беседуют о поэзии и постепенно приходят к теме вольности. Друг рассказчика, который едет в Петербург просить об издании авторской книги стихотворений, читает отрывки из оды собственного сочинения с подобным названием.
Городня
В этом городе стояло рыдание, причиной которого был рекрутский набор. Льют слезы матери, жены, невесты. Один из крепостных парней уходит в армию, вынужденный оставить маму одну; девушка, его невеста, тоже плачет, не желая расставаться с женихом, ведь им не дали даже обвенчаться. Слыша их вопль, парень пытается утешить любимых сердцу людей. И лишь один человек лет тридцати по имени Иван радуется такой перемене обстоятельств. Он подневольный своей барыни, и надеется, что армия станет освобождением от тяжкого гнета властной и жестокой повелительницы, принуждавшей насильно жениться на беременной горничной.
Завидово
Грустную картину увидел путник в Завидово. Бедный староста раболепствовал перед воином в гренадерской шапке, слыша сердитые окрики: «Лошадей скорее!» и видя нависшую над ним плеть. Ожидался приезд его превосходительства. Однако, лошадей не хватало. Наконец, велели выпрячь коней рассказчика, несмотря на его возмущение. Многие, кто возомнил себя высшими чинами, недостойны того уважения и почтения, которое им оказывается – уверен путешественник.
Клин
Здесь путник встречается со слепым стариком, сидящим у почтового двора, который поет грустную песню. Все окружающие подают ему милостыню. Сжалился и герой повести, дав рубль несчастному и был удивлен тем, что он сказал: «…На что он мне теперь? Не вижу, куда его и положить; подаст он, может быть, случай к преступлению…» Он отказался от такого щедрого подаяния и рассказал историю своей жизни. Слепец убежден, что лишился зрения за свои грехи, ведь во время войны «безоружному прощения не дарил».
Пешки
По окончании путешествия странник зашел в одну избу, желая пообедать. Увидев, что гость кладет в кофе сахар, бедная крестьянка попросила дать немного этого лакомства ребенку. Они разговорились, и несчастная стала сокрушаться о том, что хлеб, который они едят состоит из трех четвертей мякины и одной части не сеянной муки. Путника поразила крайне бедная обстановка жилища женщины: стены, покрытые сажей, деревянная чашка и кружки, называемые тарелками. Увы, в такой нищете жили те, чьим потом и кровью добывался боярам белый хлеб. Герой повести возмущен происходящим и говорит, что их злодеяния видит Справедливый Небесный Судья, который нелицеприятен.
Черная грязь
И наконец, путник стал свидетелем свадьбы, но весьма необычной, потому что вступающие в брак были очень унылыми и безрадостными. Почему так происходило? Почему молодожены, хотя и ненавидели друг друга, вынуждены были заключать союз? Потому что делалось это не по их воле, а по прихоти тех же дворян.
Слово о Ломоносове
В самой последней главе автор рассказывает о значительном вкладе Михаила Ломоносова в науку и культуру. Этот гениальный человек, родившись в бедности, смог решительно покинуть дом и за его стенами получить так необходимое ему образование. «Упорное прилежание в учении языков сделало Ломоносова согражданином Афин и Рима…» И такое прилежание щедро вознаградилось.
“Путешествие из Петербурга в Москву” – А. Н. Радищев. Краткое содежание
5 (100%) 4 votesПутешествие из Петербурга в Москву . Радищев А.
Открывается повествование письмом другу Алексею Михайловичу Кутузову, в котором Радищев объясняет свои чувства, заставившие написать эту книгу. Это своего рода благословление на труд.
Взяв подорожную, наш путешественник отправляется к комиссару за лошадьми, но лошадей не дают, говорят, что нет, хотя в конюшне стоит до двадцати кляч. Двадцать копеек возымели действие “на ямщиков”. За спиной комиссара они запрягли тройку, и путешественник отправился дальше. Извозчик тянет заунывную песню, а путешественник размышляет над характером русского человека. Если русский хочет разогнать тоску, то идет в кабак; что не по нем, лезет в драку. Путешественник спрашивает у Бога, почему он отвернулся от людей?
Рассуждение об отвратительной дороге, которую невозможно преодолеть даже в летние дожди. В станционной избе путешественник встречает неудачника-литератора - дворянчика, который хочет ему всучить свой литературный труд “о потере привилегий дворянами”. Путешественник дает ему медные гроши, а “труд” предлагает отдать разносчикам на вес, чтобы те использовали бумагу для “обвертки”, т. к. для иного она не пригодна.
Путешественник видит пашущего в праздник крестьянина и интересуется, не раскольник ли тот? Крестьянин православный, а вынужден работать в воскресенье, т.к. шесть дней в неделю ходит на барщину. Крестьянин рассказывает, что у него трое сыновей, да три дочери, старшему только десятый годок. Чтобы семья не голодала, ему приходится работать и ночью. На себя он работает усердно, а на барина - кое-как. В семье он один работник, а у барина их много. Крестьянин завидует оброчным и государственным крестьянам, им легче жить, потом перепрягает лошадей, чтобы они могли отдохнуть, а сам работает без отдыха. Путешественник мысленно клянет всех помещиков-эксплуататоров и себя за то, что обижал своего Петрушку, когда тот был пьян.
Путешественник встречается с приятелем по университету Челищевым, который рассказал о своем приключении в бушующей Балтике, где чуть было не погиб, потому что чиновник отказался послать помощь, сказав: “Не моя то должность”. Теперь Челищев покидает город - “сонмище львов”, чтобы не видеть этих злодеев.
Спасская полесть
Путешественник попал под дождь и попросился в хату обсохнуть. Там он слышит рассказ мужа о чиновнике, любящем “устерсы” (устрицы). За исполнение его прихоти - доставку устриц - он дает чины, награждает из государственной казны. Дождь кончился. Путешественник продолжил путь с напросившимся попутчиком. Попутчик рассказывает свою историю, как был он купцом, доверившись нечестным людям, попал под суд, жена умерла при родах, начавшихся из-за переживаний на месяц раньше. Друг помог этому несчастному бежать. Путешественник хочет помочь беглецу, во сне он представляет себя всесильным правителем, которым все восторгаются. Этот сон являет ему странницу Прямовзору, она снимает с его глаз бельма, мешающие видеть правду. Автор заявляет, что царь слыл в народе “обманщиком, ханжою, пагубным комедиантом”. Радищев показывает несоответствие между словами и делами Екатерины; показной блеск, пышный, декоративный фасад империи скрывает за собой ужасные картины угнетения. Прямовзора обращается к царю со словами презрения и гнева: “Ведай, что ты… первейший разбойник, первейший предатель общия тишины, враг лютейший, устремляющий злость свою на внутренность слабого”. Радищев показывает, что хороших царей нет, они изливают свои милости лишь на недостойных.
Подберезье
Путешественник встречается с юношей, идущим в Петербург к дяде учиться. Здесь даются рассуждения юноши о пагубном для страны отсутствии системы образования. Он надеется, что потомки будут счастливее в этом плане, т.к. смогут учиться.
Новгород
Путешественник любуется городом, вспоминая о его героическом прошлом и о том, как Иван Грозный вознамерился уничтожить Новгородскую республику. Автор возмущен: какое право имел царь “присвоять Новгород”?
Путешественник далее отправляется к приятелю, Карпу Дементьичу, который женил сына. Все вместе сидят за столом (хозяин, молодые, гость). Путешественник рисует портреты хозяев. А купец рассказывает о своих делах. Как “пущен был по миру”, теперь сын торгует.
Бронницы
Путешественник отправляется на священный холм и слышит грозный голос Всевышнего: “Почто захотел познать тайну?” “Чего ищешь чадо безрассудное?” Где некогда был “град великий” путешественник видит лишь бедные лачуги.
Путешественник встречает своего приятеля Крестьянкина, некогда служившего, а потом вышедшего в отставку. Крестьянкин, очень совестливый и сердечный человек, был председателем уголовной палаты, но оставил должность, видя тщету своих стараний. Крестьянкин рассказывает о некоем дворянине, начавшем свою карьеру придворным истопником, повествует о зверствах этого бессовестного человека. Крестьяне не выдержали издевательств помещичьей семьи и убили всех. Крестьянкин оправдал “виновных”, доведенных помещиком до смертоубийства. Как ни боролся за справедливое решение этого дела Крестьянкин, ничего не получилось. Их казнили. А он вышел в отставку, дабы не быть соучастником этого злодейства. Путешественник получает письмо, где рассказывается о странной свадьбе между “78-летним молодцом и 62-летней молодкой”, некоей вдовой, занимающейся сводничеством, а на старости лет решившей выйти замуж за барона. Он женится на деньгах, а она на старости лет хочет называться “Вашим высокородием”. Автор говорит, что без бурындиных свет не простоял бы и трех дней, он возмущен абсурдом происходящего.
Видя расставание отца с сыновьями, отправляющимися на службу, путешественник вспоминает, что из ста служащих дворянчиков девяносто восемь “становятся повесами”. Он горюет, что и ему скоро придется расстаться со своим старшим сыном. Рассуждения автора приводят его к выводу: “Скажи по истине, отец чадолюбивый, скажи, истинный гражданин! Не захочется тебе сынка твоего удавить, нежели отпустить в службу? Т.к. на службе все радеют о кармане своем, а не о благе родины”. Помещик, призывая в свидетели путешественника как тяжко ему расставаться со своими сыновьями, говорит им, что они ничем ему не обязаны, а должны трудиться на благо отечества, для этого он растил и нежил их, обучал наукам и заставлял думать. Он напутствует сыновей не сбиваться с пути истинного, не потерять души чистой и высокой.
Яжелбицы
Проезжая мимо кладбища, путешественник видит душераздирающую сцену, когда отец, кинувшись на гроб сына, не дает его похоронить, плача о том, что не хоронят его вместе с сыном, дабы прекратить его муки. Ибо он виновен, что сын родился немощным и больным и сколько жил, столько страдал. Путешественник мысленно рассуждает, что и он, вероятно, передал своим сыновьям болезни с пороками юности.
Этот древний городок известен любовным расположением незамужних женщин. Путешественник говорит, что всем известны “валдайские баранки и бесстыжие девки”. Далее он рассказывает легенду о грешном монахе, утонувшем в бурю в озере, переплывая к своей возлюбленной.
Путешественник видит много нарядных баб и девок. Он восхищается их здоровым видом, упрекая дворянок в том, что они уродуют свои фигуры, затягиваясь в корсеты, а потом умирают от родов, т. к. годами портили свое тело в угоду моде. Путешественник разговаривает с Аннушкой, которая вначале держит себя сурово, а потом, разговорившись, поведала, что отец умер, живет она с матерью да сестрой, хочет замуж. Но за жениха просят сто рублей. Ванюха хочет идти в Питер на заработки. Но путешественник говорит: “Не пускай его туда, там он научится пьянствовать, отвыкнет от крестьянского труда”. Он хочет дать деньги, но семья их не берет. Он поражен их благородством.
Проект в будущем
Написан от лица другого путешественника, еще более прогрессивного в своих взглядах, чем Радищев. Наш путешественник находит бумаги, оставленные его собратом. Читая их, он находит сходные своим мыслям рассуждения о пагубности рабства, злонравии помещиков, отсутствии просвещения.
Вышний Волочок
Путешественник любуется шлюзами и рукотворными каналами. Он рассказывает о помещике, который относился к крестьянам как к рабам. Они все дни работали на него, а он им давал только скудную еду. Своих наделов и скотины у крестьян не было. А “варвар” этот процветал. Автор призывает крестьян разорить имение и орудия труда этого нелюдя, относящегося к ним как к волам.
Выдропуск (опять написано по чужим запискам)
Проект будущего
Автор говорит, что цари возомнили себя богами, окружили себя сотней слуг и воображают, что они полезны отечеству. Но автор уверен, что этот порядок надо менять. Будущее за просвещением. Только тогда будет справедливость, когда люди станут равны.
Путешественник встречается с человеком, который хочет открыть вольную типографию. Далее следует рассуждепие о пагубности цензуры. “Какой вред будет, если книги печататься будут без клейма полицейского?” Автор утверждает, что польза от этого очевидная: “Не вольны правители отлучать народ от правды”. Автор в “Кратком повествовании о происхождении цензуры” говорит, что цензура с инквизицией одни корни имеют. И рассказывает историю книгопечатания и цензуры на западе. А в России… в России что происходило с цензурой, обещает рассказать “в другой раз”.
Путешественник видит хоровод молодых баб и девок. А далее идет описание позорной публичной продажи крестьян. 75-летний старик ждет, кому его отдадут. Его 80-летняя жена была кормилицей матери молодого барина, безжалостно продающего своих крестьян. Тут же 40-летняя женщина, кормилица самого барина, и вся крестьянская семья, включая и младенца, идущая с молотка. Страшно путешественнику видеть это варварство.
Путешественник слушает рассуждения трактирного собеседника “по обеду” о поэзии Ломоносова, Сумарокова и Тредиаковского. Собеседник читает отрывки из оды “Вольность” Радищева, якобы написанной им, которую он везет в Петербург, чтобы опубликовать. Путешественнику стихотворение понравилось, но он не успел об этом сказать автору, т.к. тот спешно уехал.
Здесь путешественник видит рекрутский набор, слышит крики и плач крестьян, узнает о многих нарушениях и несправедливостях, творящихся при этом. Путешественник слушает историю дворового Ваньки, которого воспитывали и учили вместе с молодым барином, называли Ванюшей, отправили за границу не рабом, а товарищем. Но жаловал его старый барин, а молодой ненавидел и завидовал успехам. Старик умер. Молодой хозяин женился, а жена возненавидела Ивана, всячески унижала, а потом решила женить на обесчещенной дворовой девке. Иван назвал помещицу “бесчеловечной женщиной”, тогда его отправили в солдаты. Иван рад такой участи. Потом путешественник увидел троих крестьян, которых помещик продал в рекруты, т.к. ему понадобилась новая карета. Автор поражен беззакониями, творящимися вокруг.
Наверное, каждого школьника интересует краткое содержание повести Радищева “Путешествие из Петербурга в Москву”. Глава “Любани” данного произведения является четвертой частью прозаического труда знаменитого российского писателя. Именно о ней и пойдет речь в нашей статье.
Более того, из краткого содержания “Любани” видно, что автор поднимает в своем труде серьезные и злободневные (особенно на тот момент) вопросы. Они показывают, что писатель не равнодушен к окружающим его людям, что он хочет изменить мир и сделать его лучше посредством своего слова. Более того, детальный анализ “Любани” показывает, что вопросы, поднятые в этой главе, актуальны и по сей день.
Чему мы можем научиться из повествования? Какие животрепещущие темы поднял в “Любани” Радищев? К чему побуждает читателей мировоззрение автора? Детальный пересказ главы “Любани” ответит на эти и многие другие вопросы.
Детство и юность литератора
Написавший повесть “Путешествие из Петербурга в Москву” Радищев Александр Николаевич родился в августе 1749 года, в небольшом селе Саратовской губернии. Семья будущего литературного деятеля была зажиточной и именитой, имела несколько поместий и множество крепостных.
Вначале писателя воспитывал отец, глубоко верующий и образованный человек, знающий несколько языков и основных научных дисциплин. Затем мальчик был отвезен в столицу для жительства у родного дяди (по материнской линии), где познавал науки, учил языки и постигал правила придворной жизни.
А в возрасте двенадцати лет повзрослевший Саша получил должность пажа при Екатерине Второй и поступил в петербургский Пажеский корпус, готовящий светских служителей царственной особы.
Спустя четыре года он удостоился чести, наряду с некоторыми другими молодыми людьми, отбыть в Германию, чтобы обучаться там праву.
Именно там будущий писатель осознал важность социальной и политической жизни. Именно там он постиг, что надо жить не только одними развлечениями, но и мыслями о простом народе, о других людях, о новых преобразованиях.
Служба в Петербурге
Вернувшись в Россию, уже познавший мир Александр Николаевич стал по-иному смотреть на окружающие его предметы.
Начиная с 1771 года Радищев служит на государственном поприще, вначале в сенате в качестве титулярного советника, затем - как обер-аудитор, в штабе Брюса, генерала-аншефа. После небольшого перерыва, связанного с женитьбой, вновь возвращается на службу, но уже в коллегию по торговым и промышленным делам, где знакомится с графом Воронцовым. Это знакомство сыграло важную роль в жизни писателя - Александр Романович, по старой дружбе, много раз будет помогать своему менее родовитому товарищу.
Затем Радищев устроился в городскую таможню, где через десять лет занял место начальника.
Литературная и политическая сенсация
Примерно с 1780-х годов Александр Николаевич начинает работать над своим самым известным произведением - “Путешествие из Петербурга в Москву”. Радищев всю душу вложил в данный труд, идею которого выносил еще со своего возвращения из Германии в 1771 году.
Весной 1790 года Александр Николаевич впервые напечатал его в своей домашней типографии. Таким образом свет увидела самая критикуемая и самая злободневная книга того времени.
Книга стала сразу же раскупаться и привела в восторг многих передовых людей того времени.
Что произошло после выпуска произведения
Однако это не могло остаться безнаказанным. Размышления о крепостном праве, описания жестоких унижений и бесчеловечных издевательств, которым подвергались крепостные, смелое обличение существующего в те дни порядка - все это не могло не повлечь за собой печальные последствия не только для самого произведения, но и для его автора.
Императрица Екатерина, читая “Путешествие из Петербурга в Москву”, делала пометки на полях и высмеивала в них не только писателя, но и сами ситуации, описанные в повествовании. Она назвала повесть возмутительной и оскорбительной, разрушающей покой и умаляющей уважение к власти, наполненной вредными идеями и подстрекающей простой народ к восстанию.
Радищев был арестован и судим. Его приговорили к смертной казни как человека, покусившегося на жизнь государыни и замышляющего измену родине. Однако Екатерина сменила гнев на милость, заменив смертный приговор на десятилетнюю высылку в Сибирь.
Тираж книги был практически полностью уничтожен.
Жизнь после помилования
Спустя шесть лет после изгнания Александр Николаевич был возвращен из ссылки сыном Екатерины, Павлом Первым, с условием, чтобы его постоянным местом проживания стало небольшое имение в Калужской области.
Через пять лет после своего возвращения, сразу же после восшествия на престол Александра Первого, Радищев был вызван в царский Петербург в качестве опытного государственного деятеля для участия в составлении новых законов и Конституции Российской империи. Конечно, такая честь была доверена ссыльному писателю не случайно - перед императором за него замолвил слово граф Воронцов.
Тайна смерти государственного деятеля
До сих пор ученые и литературоведы не могут разобраться в причине смерти литератора. Дело осложняется тем, что утеряна могила Александра Николаевича.
Согласно хронике, существует, по меньшей мере, две версии его смерти:
- Самоубийство. Радищев и председатель Комиссии граф Завадовский не сошлись во мнениях по поводу составленного писателем положения закона. Завадовский строго осудил писателя за его излишний либерализм и в качестве угрозы намекнул на его сибирскую ссылку. Взволнованный и напуганный Александр Николаевич поспешил домой, где собственноручно принял яд и скончался в страшных мучениях.
- Несчастный случай. Радищев случайно выпил ядовитый раствор, предназначенный для хозяйских целей. Так как его здоровье было подорвано ссылкой, то организм писателя не смог побороть отраву, и Радищев скончался в кругу семьи.
- Официальная версия. Согласно данным захоронения, Александр Николаевич умер от чахотки (или туберкулеза).
Очень важно было осуществить небольшой экскурс по биографии Радищева, так как его личная жизнь и собственные мировоззрения нашли отображение в повести “Путешествие из Петербурга в Москву”. Глава “Любани” является ярким образцом темы всего произведения.
Однако прежде чем ознакомиться с ней, давайте кратко узнаем, какое влияние труд Радищева оказал на последующие поколения.
Социальное послание в века
Примечательно, что влияние, которое оказала повесть на дальнейшую историю Российской империи, поистине впечатляющее. Многие декабристы на допросах признавались, что первые свободолюбивые мысли они почерпнули именно из страниц репрессированной книги.
Современники Радищева, такие как историк и литератор Карамзин и публицист и критик Вяземский, утверждали, что Александр Николаевич являлся не просто свободомыслящим человеком, но и добродетельным, искренним и правдивым.
Мнение знаменитых литераторов
Пушкин же отзывался о Радищеве как о дилетанте, критикуя его некоторый фанатизм, царящий на страницах повести. Также резкую оценку великого поэта вызвали преувеличения автора, надуманность сюжета, карикатурство.
Достоевский же считал идею произведения обрывчатой и неоконченной, списанной с трудов французских просветителей.
Что же это за произведение такое - “Путешествие из Петербурга в Москву”? Прежде чем ознакомиться с кратким содержанием “Любани” (четвертой главы интересующей нас повести), давайте больше узнаем о самом труде.
Кратко об основном произведении
“Путешествие из Петербурга в Москву” написано в популярным по тем временам жанре, называемом сентиментальным путешествием. Строго придерживаясь европейского канона, Радищев даже главам дал названия, соответствующие не сути поднятых в них тем, а наименованиям городов и селений. Именно поэтому цензура и пропустила повесть, не прибегнув к ее прочтению. Подумали, что в труде содержатся краткие сведения о российских глубинках.
Тема же “Путешествия из Петербурга в Москву”, впрочем, как и тема главы “Любани”, - положение крепостных крестьян на Руси, их тяготы и порабощение. В книге разоблачались безжалостность и зверства помещиков, которые бессовестно эксплуатировали и угнетали крестьян, осознавая себя безнаказанными.
Также в произведении поднимался вопрос, имеют ли право одни люди порабощать других? Почему заведено, что кто-то прислуживает, а кто-то живет в роскоши?
Более того, в своем труде Радищев поднимал тему не только бесправного народа, но и безнравственности самодержавия. Осуждение абсолютной монархии красной нитью проходит через все страницы повести.
Что же представляет собой рассказ “Любани” Радищева? Давайте узнаем.
Коротко о повествовании раздела
В центре главы “Любани” - диалог с крестьянином, который ведет праздный и богатый путешественник. О чем могли говорить столь разные по складу ума и социальному положению люди? Из краткого содержания “Любани” видно, когда произошел этот диалог и что являлось основной его темой.
Жаркое лето. Время пахоты. Праздничный день. Так описывает автор от лица своего героя обстоятельства, послужившие причиной его диалога с крестьянином.
После продолжительного и неудобного путешествия уставший путник (богатый помещик-аристократ) решает пройтись вдоль дороги, чтобы отдохнуть от тряски в кибитке. Вдруг он замечает крестьянина, пахавшего быстро и тщательно, из чего заключил, что в данный момент работает мужчина не на господина, а на себя.
Путешественника удивило, что крестьянин пашет в христианский праздник, поэтому он решил поинтересоваться, почему он это делает.
Из ответа пахаря следует, что тот - искренне верующий православный, но он не считает себя виноватым в нарушении церковных правил. Бог, как отмечает сам работник, на его стороне, так как ему нужно кормить семью.
Тогда путешественник спрашивает, почему тот пашет именно в праздник, да еще в самый полдень. Неужели он не может работать в другой день?
Такая неосведомленность проезжего говорит о том, что раньше он не задумывался о жизни простого народа, его тяготах и проблемах. Поэтому далее, в своем рассказе “Любани”, Радищев приводит краткую историю крестьянской жизни и непосильного труда.
У крепостного большая семья - шестеро детей, из которых старшему всего десять лет. Их он должен одеть, обуть, накормить, да еще и барину оброк выплатить.
Тяжела работа на помещика - шесть дней в неделю, с раннего утра и до позднего вечера. Для своей семьи и своих нужд остается лишь малая толика времени и сил - по ночам да по воскресеньям и праздникам.
Также крестьянин указывает еще на одну социальную проблему - это разобщение простого народа, деление его на подневольных и свободных, а также еще один ужас и произвол барщины - продажа людей или сдача их в наем другому хозяину.
Вот такова история крепостного. Отвечая барину кратко и односложно, он продолжил свою тяжелую изнурительную работу в поле.
Размышления автора
Только вдумчиво читая слова крестьянина, можно осознать смысл “Любани”, вложенный в рассказ самим писателем. Более того, Радищев приводит собственные размышления по поводу того, что происходит в народе.
После разговора с крепостным путешественник воспылал праведным гневом против всех жестокосердных помещиков-поработителей. И в то же время он понял, что сам тоже не прав, так как пользуется чужим трудом практически бесправных крестьян.
И хотя главный герой не сечет своих людей батогами и заботится об их основных нуждах, все же и он бывает несправедлив к ним, считая, что имеет право наказать за провинность или дать пощечину.
Вспоминая подробности общения со своим камердинером Петрушей, путешественник испытывает стыд от того, что позволял себе некоторые вольности и господские замашки.
“Любани” и современность
И хотя сейчас нет барщины и оброка, вопросы, поднятые в рассказе, до сих пор являются актуальными и животрепещущими. Почему существует такая огромная пропасть между богатыми и бедными? Кто дал право одним ставить себя выше других? Наступит ли время, когда все люди буду равны не только перед богом, но и перед друг другом?
Согласно отзывам о “Любани”, эти вопросы требуют скорейшего разрешения и ответа. В свое время “Путешествие из Петербурга в Москву” оставило неизгладимое впечатление в сердцах и умах размышляющих людей. Произведение сподвигло их к действию, осуществлению социальных и политических перемен.
Сможем ли мы добиться всеобщего равенства и справедливости, научившись на отрицательных примерах прошлого? Кто знает.
Человечество развивается и движется вперед. Помещичий строй уже глубоко канул в Лету. Возможно, в скором времени мы больше не услышим о социальной несправедливости или расовом неравенстве.
Я вслед за моим приятелем скакал так скоро, что настиг его еще на почтовом стану. Старался его уговорить, чтоб возвратился в Петербург, старался ему доказать, что малые и частные неустройства в обществе связи его не разрушат, как дробинка, падая в пространство моря, не может возмутить поверхности воды. Но он мне сказал наотрез: — Когда бы я, малая дробинка, пошел на дно, то бы, конечно, на Финском заливе бури не сделалось, а я бы пошел жить с тюленями. — И, с видом негодования простясь со мною, лег в свою кибитку и поехал поспешно. Лошади были уже впряжены; я уже ногу занес, чтобы влезть в кибитку; как вдруг дождь пошел. — Беда невелика, — размышлял я: — закроюсь ценовкою и буду сух. — Но едва мысль сия в мозге моем пролетела, то как будто меня окунули в пролубь. Небо, не спросясь со мною, разверзло облако, и дождь лил ведром. С погодою не сладишь; по пословице: тише едешь, дале будешь — вылез я из кибитки и убежал в первую избу. Хозяин уже ложился спать, и в избе было темно. Но я и в потемках выпросил позволение обсушиться. Снял с себя мокрое платье и, что было посуше положив под голову, на лавке скоро заснул. Но постеля моя была непуховая, долго нежиться не позволила. Проснувшись, услышал я шопот. Два голоса различить я мог, которые между собою разговаривали: — Ну, муж, расскажи-тка, — говорил женский голос. — Слушай, жена. Жил-был... — И подлинно на сказку похоже; да как же сказке верить? — сказала жена вполголоса, зевая ото сна; — поверю ли я, что были Полкан, Бова или Соловей разбойник. — Да кто тебя толкает в шею, верь, коли хочешь. Но то правда, что в старину силы телесные были в уважении и что силачи оные употребляли во зло. Вот тебе Полкан. А о Соловье разбойнике читай, мать моя, истолкователей русских древностей. Они тебе скажут, что он Соловьем назван красноречия своего ради. Не перебивай же моей речи. Итак, жил-был где-то государев наместник. В молодости своей таскался по чужим землям, выучился есть устерсы и был до них великий охотник. Пока деньжонок своих мало было, то он от охоты своей воздерживался, едал по десятку, и то когда бывал в Петербурге. Как скоро полез в чины, то и число устерсов на столе его начало прибавляться. А как попал в наместники и когда много стало у него денег своих, много и казенных в распоряжении, тогда стал он к устерсам как брюхатая баба. Спит и видит, чтобы устерсы кушать. Как пора их приходит, то нет никому покою. Все подчиненные становятся мучениками. Но во что бы то ни стало, а устерсы есть будет. — В правление посылает приказ, чтобы наряжен был немедленно курьер, которого он имеет в Петербург отправить с важными донесениями. Все знают, что курьер поскачет за устерсами, но куда ни вертись, а прогоны выдавай. На казенные денежки дыр много. Гонец, снабженный подорожною, прогонами, совсем готов, в куртке и чикчерах явился пред его высокопревосходительство. «— Поспешай, мой друг, — вещает ему унизанный орденами, — поспешай, возьми сей пакет, отдай его в Большой Морской. «— Кому прикажете? «— Прочти адрес. «— Его... его... «— Не так читаешь. «— Государю моему гос... «— Врешь... господину Корзинкину, почтенному лавошнику, в С.-Петербурге в Большой Морской. «— Знаю, ваше высокопревосходительство. «— Ступай же, мой друг, и как скоро получишь, то возвращайся поспешно и нимало не медли; я тебе скажу спасибо не одно». — И ну-ну-ну, ну-ну-ну; по всем по трем, вплоть до Питера, к Корзинкину прямо на двор. «— Добро пожаловать. Куды какой его высокопревосходительство затейник, из-за тысячи верст шлет за какою дрянью. Только барин добрый. Рад ему служить. Вот устерсы, теперь лишь с биржи. Скажи, не меньше ста пятидесяти бочка, уступить нельзя, самим пришли дороги. Да мы с его милостию сочтемся». — Бочку взвалили в кибитку; поворотя оглобли, курьер уже опять скачет; успел лишь зайти в кабак и выпить два крючка сивухи. — Тинь-тинь... Едва у городских ворот услышали звон почтового колокольчика, караульный офицер бежит уже к наместнику (то ли дело, как где все в порядке) и рапортует ему, что вдали видна кибитка и слышен звон колокольчика. Не успел выговорить, как шасть курьер в двери. «— Привез, ваше высокопревосходительство. «— Очень кстати; (оборотясь к предстоящим:) право, человек достойный, исправен и не пьяница. Сколько уже лет по два раза в год ездит в Петербург; а в Москву сколько раз, упомнить не могу. Секретарь, пиши представление. За многочисленные его в посылках труды и за точнейшее оных исправление удостоиваю его к повышению чином». — В расходной книге у казначея записано: по предложению его высокопревосходительства дано курьеру Н. Н., отправленному в С.-П. с наинужнейшими донесениями, прогонных денег в оба пути на три лошади из екстраординарной суммы... Книга казначейская пошла на ревизию, но устерсами не пахнет. — По представлению господина генерала и проч. приказали: быть сержанту Н. Н. прапорщиком. — Вот, жена, — говорил мужской голос, — как добиваются в чины, а что мне прибыли, что я служу беспорочно, не подамся вперед ни на палец. По указам велено за добропорядочную службу награждать. Но царь жалует, а псарь не жалует. Так-то наш г. казначей; уже другой раз по его представлению меня отсылают в уголовную палату. Когда бы я с ним был заодно, то бы было не житье, а масленица. — И... полно, Клементьич, пустяки-то молоть. Знаешь ли, за что он тебя не любит? за то, что ты промен берешь со всех, а с ним не делишься. — Потише, Кузминична, потише; неравно кто подслушает. — Оба голоса умолкли, и я опять заснул. Поутру узнал я, что в одной избе со мною ночевал присяжный с женою, которые до света отправились в Новгород. Между тем как в моей повозке запрягали лошадей, приехала еще кибитка, тройкою запряженная. Из нее вышел человек, закутанный в большую япанчу, и шляпа с распущенными полями, глубоко надетая, препятствовала мне видеть его лице. Он требовал лошадей без подорожной; и как многие повозчики, окружив его, с ним торговались, то он, не дожидаясь конца их торга, сказал одному из них с нетерпением: — Запрягай поскорей, я дам по четыре копейки на версту. Ямщик побежал за лошадьми. Другие, видя, что договариваться уже было не о чем, все от него отошли. Я находился от него не далее как в пяти саженях. Он, подошед ко мне и не снимая шляпы, сказал: — Милостивый государь, снабдите чем ни есть человека несчастного. — Меня сие удивило чрезмерно, и я не мог вытерпеть, чтоб ему не сказать, что я удивляюсь просьбе его о вспоможении, когда он не хотел торговаться о прогонах и давал против других вдвое. — Я вижу, — сказал он мне, — что в жизнь вашу поперечного вам ничего не встречалося. — Столь твердый ответ мне очень понравился, и я, не медля ни мало, вынув из кошелька... — Не осудите, — сказал, — более теперь вам служить не могу, но если доедем до места, то, может быть, сделаю что-нибудь больше. — Намерение мое при сем было то, чтобы сделать его чистосердечным; я и не ошибся. — Я вижу, — сказал он мне, — что вы имеете еще чувствительность, что обращение света и снискание собственной пользы не затворили вход ее в ваше сердце. Позвольте мне сесть на вашей повозке, а служителю вашему прикажите сесть на моей. Между тем лошади наши были впряжены, я исполнил его желание — и мы едем. — Ах, государь мой, не могу себе представить, что я несчастлив. Не более недели тому назад я был весел, в удовольствии, недостатка не чувствовал, был любим, или так казалося; ибо дом мой всякий день был полон людьми, заслужившими уже знаки почестей; стол мой был всегда как великолепное некое торжество. Но если тщеславие толикое имело удовлетворение, равно и душа наслаждалася истинным блаженством. По многих сперва бесплодных стараниях, предприятиях и неудачах наконец получил я в жену ту, которую желал. Взаимная наша горячность, услаждая и чувства и душу, все представляла нам в ясном виде. Не зрели мы облачного дня. Блаженства нашего достигали мы вершины. Супруга моя была беременна, и приближался час ее разрешения. Все сие блаженство, определила судьба, да рушится одним мгновением. — У меня был обед, и множество так называемых друзей, собравшись, насыщали праздный свой голод на мой счет. Один из бывших тут, который внутренно меня не любил, начал говорить с сидевшим подле него, хотя вполголоса, но довольно громко, чтобы говоренное жене моей и многим другим слышно было. «— Неужели вы не знаете, что дело нашего хозяина в уголовной палате уже решено». — Вам покажется мудрено, — говорил сопутник мой, обращая ко мне свое слово, — чтобы человек неслужащий и в положении, мною описанном, мог подвергнуть себя суду уголовному. И я так думал долго, да и тогда, когда мое дело, прошед нижние суды, достигло до высшего. Вот в чем оно состояло: я был в купечестве записан; пуская капитал мой в обращение, стал участником в частном откупу. Неосновательность моя причиною была, что я доверил лживому человеку, который, лично попавшись в преступлении, был от откупу отрешен, и, по свидетельству будто его книг, сделался, повидимому, на нем большой начет. Он скрылся, я остался в лицах, и начет положено взыскать с меня. Я, сделав выправки, сколько мог, нашел, что начету на мне или совсем бы не было или бы был очень малый, и для того просил, чтобы сделали расчет со мною, ибо я по нем был порукою. Но вместо того, чтобы сделать должное по моему прошению удовлетворение, велено недоимку взыскать с меня. Первое неправосудие. Но к сему присовокупили и другое. В то время как я сделался в откупу порукою, имения за мною никакого не было, но по обыкновению послано было запрещение на имение мое в гражданскую палату. Странная вещь — запрещать продавать то, чего не существует в имении! После того купил я дом и другие сделал приобретения. В то же самое время случай допустил меня перейти из купеческого звания в звание дворянское, получа чин. Наблюдая свою пользу, я нашел случай продать дом на выгодных кондициях, совершив купчую в самой той же палате, где существовало запрещение. Сие поставлено мне в преступление; ибо были люди, которых удовольствие помрачалось блаженством моего жития. Стряпчий казенных дел сделал на меня донос, что я, избегая платежа казенной недоимки, дом продал, обманул гражданскую палату, назвавшись тем званием, в коем я был, а не тем, в котором находился при покупке дома. Тщетно я говорил, что запрещение не может существовать на то, чего нет в имении, тщетно я говорил, что по крайней мере надлежало бы сперва продать оставшееся имение и выручить недоимку сей продажею, а потом предпринимать другие средства; что я звания своего не утаивал, ибо в дворянском уже купил дом. Все сие было отринуто, продажа дому уничтожена, меня осудили за ложный мой поступок лишить чинов и требуют теперь, — говорил повествователь, — хозяина здешнего в суд, дабы посадить под стражу до окончания дела. — Сие последнее повествуя, рассказывающий возвысил свой голос. — Жена моя, едва сие услышала, обняв меня, вскричала: «Нет, мой друг, и я с тобою». Более выговорить не могла. Члены ее все ослабели, и она упала бесчувственна в мои объятия. Я, подняв ее со стула, вынес в спальную комнату и не ведаю, как обед окончался. — Пришед чрез несколько времени в себя, она почувствовала муки, близкое рождение плода горячности нашей возвещающие. Но сколь ни жестоки они были, воображение, что я буду под стражею, столь ее тревожило, что она только и твердила: и я пойду с тобою. Сие несчастное приключение ускорило рождение младенца целым месяцем, и все способы бабки и доктора, для пособия призванных, были тщетны и не могли воспретить, чтобы жена моя не родила чрез сутки. Движения ее души не токмо с рождением младенца не успокоились, но, усилившись гораздо, сделали ей горячку. — Почто распространяться мне в повествовании? Жена моя на третий день после родов своих умерла. Видя ее страдание, можете поверить, что я ее не оставлял ни на минуту. Дело мое и осуждение в горести позабыл совершенно. За день до кончины моей любезной недозрелый плод нашея горячности также умер. Болезнь матери его занимала меня совсем, и потеря сия была для меня тогда невелика. — Вообрази, вообрази, — говорил повествователь мой, взяв обеими руками себя за волосы, — вообрази мое положение, когда я видел, что возлюбленная моя со мною расставалася навсегда. — Навсегда! — вскричал он диким голосом. — Но зачем я бегу? Пускай меня посадят в темницу; я уже нечувствителен; пускай меня мучат, пускай лишают жизни. О варвары, тигры, змеи лютые, грызите сие сердце, пускайте в него томный ваш яд. — Извините мое исступление, я думаю, что я лишусь скоро ума. Сколь скоро воображу ту минуту, когда любезная моя со мною расставалася, то я все позабываю, и свет в глазах меркнет. Но окончу мою повесть. В толико жестоком отчаянии, лежащу мне над бездыханным телом моей возлюбленной, один из искренних моих друзей, прибежав ко мне: «— Тебя пришли взять под стражу, команда на дворе. Беги отсель, кибитка у задних ворот готова, ступай в Москву или куда хочешь и живи там, доколе можно будет облегчить твою судьбу». — Я не внимал его речам, но он, усилясь надо мною и взяв меня с помощию своих людей, вынес и положил в кибитку; но вспомня, что надобны мне деньги, дал мне кошелек, в котором было только пятьдесят рублей. Сам пошел в мой кабинет, чтобы найти там денег и мне вынести; но, нашед уже офицера в моей спальне, успел только прислать ко мне сказать, чтобы я ехал. Не помню, как меня везли первую станцию. Слуга приятеля моего, рассказав все происшедшее, простился со мною, а я теперь еду, по пословице — куда глаза глядят. Повесть сопутника моего тронула меня несказанно. Возможно ли, говорил я сам себе, чтобы в толь мягкосердое правление, каково ныне у нас, толикие производилися жестокости? Возможно ли, чтобы были столь безумные судии, что для насыщения казны (можно действительно так назвать всякое неправильное отнятие имения для удовлетворения казенного требования) отнимали у людей имение, честь, жизнь? Я размышлял, каким бы образом могло сие происшествие достигнуть до слуха верховныя власти. Ибо справедливо думал, что в самодержавном правлении она одна в отношении других может быть беспристрастна. — Но не могу ли я принять на себя его защиту? Я напишу жалобницу в высшее правительство. Уподроблю все происшествие и представлю неправосудие судивших и невинность страждущего. — Но жалобницы от меня не примут. Спросят, какое я на то имею право; потребуют от меня верющего письма. — Какое имею право? — Страждущее человечество. Человек, лишенный имения, чести, лишенный половины своея жизни, в самовольном изгнании, дабы избегнуть поносительного заточения. И на сие надобно верющее письмо? От кого? Ужели сего мало, что страждет мой согражданин? — Да и в том нет нужды. Он человек: вот мое право, вот верющее письмо. — О богочеловек! Почто писал ты закон твой для варваров? Они, крестяся во имя твое, кровавые приносят жертвы злобе. Почто ты для них мягкосерд был? Вместо обещания будущия казни, усугубил бы казнь настоящую и, совесть возжигая по мере злодеяния, не дал бы им покоя денно-ночно, доколь страданием своим не загладят все злое, еже сотворили. Таковые размышления толико утомили мое тело, что я уснул весьма крепко и не просыпался долго́. Возмущенные соки мыслию стремилися, мне спящу, к голове и, тревожа нежный состав моего мозга, возбудили в нем воображение. Несчетные картины представлялись мне во сне, но исчезали, как легкие в воздухе пары. Наконец, как то бывает, некоторое мозговое волокно, тронутое сильно восходящими из внутренних сосудов тела парами, задрожало долее других на несколько времени, и вот что я грезил. Мне представилось, что я царь, шах, хан, король, бей, набаб, султан или какое-то сих названий нечто, седящее во власти на престоле. Место моего восседания было из чистого злата и хитро искладенными драгими разного цвета каменьями блистало лучезарно. Ничто сравниться не могло со блеском моих одежд. Глава моя украшалася венцом лавровым. Вокруг меня лежали знаки, власть мою изъявляющие. Здесь меч лежал на столпе, из сребра изваянном, на коем изображалися морские и сухопутные сражения, взятие городов и прочее сего рода; везде видно было вверху имя мое, носимое Гением славы, над всеми сими подвигами парящим. Тут виден был скипетр мой, возлежащий на снопах, обильными класами отягченных, изваянных из чистого злата и природе совершенно подражающих. На твердом коромысле возвещенные зрелися весы. В единой из чаш лежала книга с надписью Закон милосердия; в другой книга же с надписью Закон совести. Держава, из единого камня иссеченная, поддерживаема была грудою младенцев, из белого мрамора иссеченных. Венец мой возвышен был паче всего и возлежал на раменах сильного исполина, воскраие же его поддерживаемо было истиною. Огромной величины змия, из светлыя стали искованная, облежала вокруг всего седалища при его подножии и, конец хвоста в зеве держаща, изображала вечность. Но не единые бездыханные изображения возвещали власть мою и величество. С робким подобострастием и взоры мои ловящи, стояли вокруг престола моего чины государственные. В некотором отдалении от престола моего толпилося бесчисленное множество народа, коего разные одежды, черты лица, осанка, вид и стан различие их племени возвещали. Трепетное их молчание уверяло меня, что они все воле моей подвластны. По сторонам, на несколько возвышенном месте, стояли женщины в великом множестве в прелестнейших и великолепнейших одеждах. Взоры их изъявляли удовольствие на меня смотреть, и желания их стремились на предупреждение моих, если бы они возродились. Глубочайшее в собрании сем присутствовало молчание; казалося, что все в ожидании были важного какого происшествия, от коего спокойствие и блаженство всего общества зависели. Обращенный сам в себя и чувствуя глубоко вкоренившуюся скуку в душе моей, от насыщающего скоро единообразия происходящую, я долг отдал естеству и, рот разинув до ушей, зевнул во всю мочь. Все вняли чувствованию души моей. Внезапу смятение распростерло мрачный покров свой по чертам веселия, улыбка улетала со уст нежности и блеск радования с ланит удовольствия. Искаженные взгляды и озирание являли нечаянное нашествие ужаса и предстоящие беды. Слышны были вздохи, колющие предтечи скорби; и уже начинало раздаваться задерживаемое присутствием страха стенание. Уже скорыми в сердца всех стопами шествовало отчаяние и смертные содрогания, самыя кончины мучительнее. Тронутый до внутренности сердца толико печальным зрелищем, ланитные мышцы нечувствительно стянулися ко ушам моим и, растягивая губы, произвели в чертах лица моего кривление, улыбке подобное, за коим я чхнул весьма звонко. Подобно как в мрачную атмосферу, густым туманом отягченную, проникает полуденный солнца луч, летит от жизненной его жаркости сгущенная парами влага и, разделенная в составе своем, частию, улегчася, стремительно возносится в неизмеримое пространство эфира и частию, удержав в себе одну только тяжесть земных частиц, падает низу стремительно, мрак, присутствовавший повсюду в небытии светозарного шара, исчезает весь вдруг и, сложив поспешно непроницательный свой покров, улетает на крылех мгновенности, не оставляя по себе ниже знака своего присутствования, — тако при улыбке моей развеялся вид печали, на лицах всего собрания поселившийся; радость проникла сердца всех быстротечно, и не осталося косого вида неудовольствия нигде. Все начали восклицать: — Да здравствует наш великий государь, да здравствует навеки. — Подобно тихому полуденному ветру, помавающему листвия дерев и любострастное производящему в дубраве шумление, тако во всем собрании радостное шептание раздавалось. Иной вполголоса говорил: — Он усмирил внешних и внутренних врагов, расширил пределы отечества, покорил тысячи разных народов своей державе. Другой восклицал: — Он обогатил государство, расширил внутреннюю и внешнюю торговлю, он любит науки и художества, поощряет земледелие и рукоделие. Женщины с нежностию вещали: — Он не дал погибнуть тысячам полезных сограждан, избавя их до сосца еще гибельныя кончины. Иной с важным видом возглашал: — Он умножил государственные доходы, народ облегчил от податей, доставил ему надежное пропитание. Юношество, с восторгом руки на небо простирая, рекло: — Он милосерд, правдив, закон его для всех равен, он почитает себя первым его служителем. Он законодатель мудрый, судия правдивый, исполнитель ревностный, он паче всех царей велик, он вольность дарует всем. Речи таковые, ударяя в тимпан моего уха, громко раздавалися в душе моей. Похвалы сии истинными в разуме моем изображалися, ибо сопутствуемы были искренности наружными чертами. Таковыми их приемля, душа моя возвышалася над обыкновенным зрения кругом; в существе своем расширялась и, вся объемля, касалася степеней божественной премудрости. Но ничто не сравнилося с удовольствием самоодобрения при раздавании моих приказаний. Первому военачальнику повелевал я итти с многочисленным войском на завоевание земли, целым небесным поясом от меня отделенной. — Государь, — ответствовал он мне, — слава единая имени твоего победит народы, оную землю населяющие. Страх предшествовать будет оружию твоему, и возвращуся, приносяй дань царей сильных. Учредителю плавания я рек: — Да корабли мои рассеются по всем морям, да узрят их неведомые народы; флаг мой да известен будет на Севере, Востоке, Юге и Западе. — Исполню, государь. — И полетел на исполнение, яко ветр, определенный надувать ветрила корабельные. — Возвести до дальнейших пределов моея области, — рек я хранителю законов, — се день рождения моего, да ознаменится он в летописях навеки отпущением повсеместным. Да отверзутся темницы, да изыдут преступники и да возвратятся в домы свои, яко заблудшие от истинного пути. — Милосердие твое, государь! есть образ всещедрого существа. Бегу возвестити радость скорбящим отцам по чадех их, супругам по супругах их. — Да воздвигнутся, — рек я первому зодчию, — великолепнейшие здания для убежища мусс, да украсятся подражаниями природы разновидными; и да будут они ненарушимы, яко небесные жительницы, для них же они уготовляются. — О премудрый, — отвечал он мне, — егда велениям твоего гласа стихии повиновалися и, совокупя силы свои, учреждали в пустынях и на дебрях обширные грады, превосходящие великолепием славнейшие в древности; колико маловажен будет сей труд для ревностных исполнителей твоих велений. Ты рек, и грубые строения припасы уже гласу твоему внемлют. — Да отверзется ныне, — рек я, — рука щедроты, да излиются остатки избытка на немощствующих, сокровища ненужные да возвратятся к их источнику. — О всещедрый владыко, всевышним нам дарованный, отец своих чад, обогатитель нищего, да будет твоя воля. При всяком моем изречении все предстоящие восклицали радостно, и плескание рук не токмо сопровождало мое слово, но даже предупреждало мысль. Единая из всего собрания жена, облегшаяся твердо о столп, испускала вздохи скорби и являла вид презрения и негодования. Черты лица ее были суровы и платье простое. Глава ее покрыта была шляпою, когда все другие обнаженными стояли главами. — Кто сия? — вопрошал я близ стоящего меня. — Сия есть странница, нам неизвестная, именует себя Прямовзорой и глазным врачом. Но есть волхв опаснейший, носяй яд и отраву, радуется скорби и сокрушению; всегда нахмуренна, всех презирает и поносит; даже не щадит в ругании своем священныя твоея главы. — Почто ж злодейка сия терпима в моей области? Но о ней завтра. Сей день есть день милости и веселия. Приидите, сотрудники мои в ношении тяжкого бремени правления, приимите достойное за труды и подвиги ваши воздаяние. Тогда, восстав от места моего, возлагал я различные знаки почестей на предстоящих; отсутствующие забыты не были, но те, кои приятным видом словам моим шли во сретение, имели большую во благодеяниях моих долю. По сем продолжал я мое слово: — Пойдем, столпы моея державы, опоры моея власти, пойдем усладиться по труде. Достойно бо, да вкусит трудившийся плода трудов своих. Достойно царю вкусити веселия, он же изливает многочисленные всем. Покажи нам путь к уготованному тобою празднеству, — рек я к учредителю веселий. — Мы тебе последуем. — Постой, — вещала мне странница от своего места, — постой и подойди ко мне. Я — врач, присланный к тебе и тебе подобным, да очищу зрение твое. Какие бельма! — сказала она с восклицанием. Некая невидимая сила нудила меня итти пред нее, хотя все меня окружавшие мне в том препятствовали, делая даже мне насилие. — На обоих глазах бельма, — сказала странница, — а ты столь решительно судил о всем. — Потом коснулася обоих моих глаз и сняла с них толстую плену, подобну роговому раствору. — Ты видишь, — сказала она мне, — что ты был слеп и слеп всесовершенно. Я есмь Истина. Всевышний, подвигнутый на жалость стенанием тебе подвластного народа, ниспослал меня с небесных кругов, да отжену темноту, проницанию взора твоего препятствующую. Я сие исполнила. Все вещи представятся днесь в естественном их виде взорам твоим. Ты проникнешь во внутренность сердец. Не утаится более от тебя змия, крыющаяся в излучинах душевных. Ты познаешь верных своих подданных, которые вдали от тебя не тебя любят, но любят отечество; которые готовы всегда на твое поражение, если оно отмстит порабощение человека. Но не возмутят они гражданского покоя безвременно и без пользы. Их призови себе в друзей. Изжени сию гордую чернь, тебе предстоящую и прикрывшую срамоту души своей позлащенными одеждами. Они-то истинные твои злодеи, затмевающие очи твои и вход мне в твои чертоги воспрещающие. Един раз являюся я царям во все время их царствования, да познают меня в истинном моем виде; но я никогда не оставляю жилища смертных. Пребывание мое не есть в чертогах царских. Стража, обсевшая их вокруг и бдящая денно-ночно стоглазно, воспрещает мне вход в оные. Если когда проникну сию сплоченную толпу, то, подняв бич гонения, все тебя окружающие тщатся меня изгнать из обиталища твоего; бди убо, да паки не удалюся от тебя. Тогда словеса ласкательства, ядовитые пары издыхающие, бельма твои паки возродят, и кора, светом непроницаемая, покрыет твои очи. Тогда ослепление твое будет сугубо; едва на шаг один взоры твои досязать будут. Все в веселом являться тебе будет виде. Уши твои не возмутятся стенанием, но усладится слух сладкопением ежечасно. Жертвенные курения обыдут на лесть отверстую душу. Осязанию твоему подлежать будет всегда гладкость. Никогда не раздерет благотворная шероховатость в тебе нервов осязательности. Вострепещи теперь за таковое состояние. Туча вознесется над главой твоей, и стрелы карающего грома готовы будут на твое поражение. Но я, вещаю тебе, поживу в пределах твоего обладания. Егда восхощешь меня видети, егда, осажденная кознями ласкательства, душа твоя взалкает моего взора, воззови меня из твоея отдаленности; где слышен будет твердый мой глас, там меня и обрящешь. Не убойся гласа моего николи. Если из среды народныя возникнет муж, порицающий дела твоя, ведай, что той есть твой друг искренний. Чуждый надежды мзды, чуждый рабского трепета, он твердым гласом возвестит меня тебе. Блюдись и не дерзай его казнити, яко общего возмутителя. Призови его, угости его, яко странника. Ибо всяк, порицающий царя в самовластии его, есть странник земли, где все пред ним трепещет. Угости его, вещаю, почти его, да возвратившися возможет он паче и паче глаголати нельстиво. Но таковые твердые сердца бывают редки; едва един в целом столетии явится на светском ристалище. А дабы бдительность твоя не усыплялася негою власти, се кольцо дарую тебе, да возвестит оно тебе твою неправду, когда на нее дерзать будешь. Ибо ведай, что ты первейший в обществе можешь быть убийца, первейший разбойник, первейший предатель, первейший нарушитель общия тишины, враг лютейший, устремляющий злость свою на внутренность слабого. Ты виною будешь, если мать восплачет о сыне своем, убиенном на ратном поле, и жена о муже своем; ибо опасность плена едва оправдать может убийство, войною называемое. Ты виною будешь, если запустеет нива, если птенцы земледелателя лишатся жизни у тощего без здравыя пищи сосца матерня. Но обрати теперь взоры свои на себя и на предстоящих тебе, воззри на исполнение твоих велений, и если душа твоя не содрогнется от ужаса при взоре таковом, то отыду от тебя, и чертог твой загладится навсегда в памяти моей. Изрекшия странницы лице казалося веселым и вещественным сияющее блеском. Возрение на нее вливало в душу мою радость. Уже не чувствовал я в ней зыбей тщеславия и надутлости высокомерия. Я ощущал в ней тишину; волнение любочестия и обуревание властолюбия ее не касалися. Одежды мои, столь блестящие, казалися замараны кровию и омочены слезами. На перстах моих виделися мне остатки мозга человеческого; ноги мои стояли в тине. Вокруг меня стоящие являлися того скареднее. Вся внутренность их казалась черною и сгораемою тусклым огнем ненасытности. Они метали на меня и друг на друга искаженные взоры, в коих господствовали хищность, зависть, коварство и ненависть. Военачальник мой, посланный на завоевание, утопал в роскоши и веселии. В войсках подчиненности не было; воины мои почиталися хуже скота. Не радели ни о их здравии, ни прокормлении; жизнь их ни во что вменялася; лишались они установленной платы, которая употреблялась на ненужное им украшение. Большая половина новых воинов умирали от небрежения начальников или ненужныя и безвременныя строгости. Казна, определенная на содержание всеополчения, была в руках учредителя веселостей. Знаки военного достоинства не храбрости были уделом, но подлого раболепия. Я зрел пред собою единого знаменитого по словесам военачальника, коего я отличными почтил знаками моего благоволения; я зрел ныне ясно, что все его отличное достоинство состояло в том только, что он пособием был в насыщении сладострастия своего начальника; и на оказание мужества не было ему даже случая, ибо он издали не видал неприятеля. От таких-то воинов я ждал себе новых венцов. Отвратил я взор мой от тысячи бедств, представившихся очам моим. Корабли мои, назначенные да прейдут дальнейшие моря, видел я плавающими при устье пристанища. Начальник, полетевший для исполнения моих велений на крылех ветра, простерши на мягкой постеле свои члены, упоялся негою и любовию в объятиях наемной возбудительницы его сладострастия. На изготованном велением его чертеже совершенного в мечтании плавания уже видны были во всех частях мира новые острова, климату их свойственными плодами изобилующие. Обширные земли и многочисленные народы израждалися из кисти новых сих путешествователей. Уже при блеске нощных светильников начерталося величественное описание сего путешествия и сделанных приобретений слогом цветущим и великолепным. Уже златые дски уготовлялися на одежду столь важного сочинения. О Кук! почто ты жизнь свою провел в трудах и лишениях? Почто скончал ее плачевным образом? Если бы воссел на сии корабли, то, в веселиях начав путешествие и в веселиях его скончая, столь же бы много сделал открытий, сидя на одном месте (и в моем государстве), толико же бы прославился; ибо ты бы почтен был твоим государем. Подвиг мой, коим в ослеплении моем душа моя наиболее гордилася, отпущение казни и прощение преступников едва видны были в обширности гражданских деяний. Веление мое или было совсем нарушено, обращаяся не в ту сторону, или не имело желаемого действия превратным оного толкованием и медлительным исполнением. Милосердие мое сделалося торговлею, и тому, кто давал больше, стучал молот жалости и великодушия. Вместо того, чтобы в народе моем чрез отпущение вины прослыть милосердым, я прослыл обманщиком, ханжою и пагубным комедиантом. — Удержи свое милосердие, — вещали тысячи гласов, — не возвещай нам его великолепным словом, если не хощешь его исполнити. Не соплощай с обидою насмешку, с тяжестию ее ощущение. Мы спали и были покойны, ты возмутил наш сон, мы бдеть не желали, ибо не над чем. В созидании городов видел я одно расточение государственныя казны, нередко омытой кровию и слезами моих подданных. В воздвижении великолепных зданий к расточению нередко присовокуплялося и непонятие о истинном искусстве. Я зрел расположение их внутренное и внешное без малейшего вкуса. Виды оных принадлежали веку готфов и вандалов. В жилище, для мусс уготованном, не зрел я лиющихся благотворно струев Касталии и Ипокрены; едва пресмыкающееся искусство дерзало возводить свои взоры выше очерченной обычаем округи. Зодчие, согбенные над чертежом здания, не о красоте оного помышляли, но как приобретут ею себе стяжание. Возгнушался я моего пышного тщеславия и отвратил очи мои. Но паче всего уязвило душу мою излияние моих щедрот. Я мнил в ослеплении моем, что ненужная казна общественная на государственные надобности не может лучше употребиться, как на вспоможение нищего, на одеяние нагого, на прокормление алчущего, или на поддержание погибающего противным случаем, или на мзду не радящему о стяжании достоинству и заслуге. Но сколь прискорбно было видеть, что щедроты мои изливалися на богатого, на льстеца, на вероломного друга, на убийцу иногда тайного, на предателя и нарушителя общественной доверенности, на уловившего мое пристрастие, на снисходящего моим слабостям, на жену, кичащуюся своим бесстыдством. Едва, едва досязали слабые источники моея щедроты застенчивого достоинства и стыдливыя заслуги. Слезы пролились из очей моих и сокрыли от меня толь бедственные представления безрассудной моей щедроты. Теперь ясно я видел, что знаки почестей, мною раздаваемые, всегда доставалися в удел недостойным. Достоинство неопытное, пораженное первым блеском сих мнимых блаженств, вступало в единый путь с ласкательством и подлостию духа, на снискание почестей, вожделенной смертных мечты; но, влача косвенно стопы свои, всегда на первых степенях изнемогало и довольствоваться было осуждаемо собственным своим одобрением, во уверении, что почести мирские суть пепл и дым. Видя во всем толикую превратность, от слабости моей и коварства министров моих проистекшую, видя, что нежность моя обращалася на жену, ищущую в любви моей удовлетворения своего только тщеславия и внешность только свою на услаждение мое устрояющую, когда сердце ее ощущало ко мне отвращение, — возревел я яростию гнева. — Недостойные преступники, злодеи! вещайте, почто во зло употребили доверенность господа вашего? предстаньте ныне пред судию вашего. Вострепещите в окаменелости злодеяния вашего. Чем можете оправдать дела ваши? Что скажете во извинение ваше? Се он, его же призову из хижины уничижения. Прииди, — вещал я старцу, коего созерцал в крас обширныя моея области, кроющегося под заросшею мхом хижиною. — прииди облегчить мое бремя; прииди и возврати покой томящемуся сердцу и востревоженному уму. Изрекши сие, обратил я взор мой на мой сан, познал обширность моея обязанности, познал, откуду проистекает мое право и власть. Вострепетал во внутренности моей, убоялся служения моего. Кровь моя пришла в жестокое волнение, и я пробудился. Еще не опомнившись, схватил я себя за палец, но тернового кольца на нем не было. О, если бы оно пребывало хотя на мизинце царей! Властитель мира, если, читая сон мой, ты улыбнешься с насмешкою или нахмуришь чело, ведай, что виденная мною странница отлетела от тебя далеко и чертогов твоих гнушается.Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй.
«Тилемахида», том II, кн. XVIII, стих 514*.
Книге предпосланы слова: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствия человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы ».
Выезд — София — Любани
После ужина с друзьями повествователь отправляется в путь, устроившись в кибитке.
На постоялом дворе с красивым названием София он предъявляет подорожную (документ, дающий право на получение почтовых лошадей), но спящий комиссар лжет, что лошадей нет. Путешественник отправляется в конюшню и видит, что там находится около двадцати кляч, пара которых могла бы дотащить его до следующего пункта назначения. В гневе путник даже собирался поколотить лежебоку — «намерялся сделать преступление на спине комиссарской». Однако взял себя в руки, дал ямщикам небольшую взятку — и вот он уже снова в пути.
«...Извозчик мой затянул песню, по обыкновению, заунывную. Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто, скорбь душевную означающее. В них найдешь образование души нашего народа. Посмотри на русского человека; найдешь его задумчива. Если захочет разогнать скуку, повеселиться, то идет в кабак. В веселии своем порывист, отважен, сварлив. Если что-либо случится не по нем, то скоро начинает спор или битву. Бурлак, идущий в кабак повеся голову и возвращающийся обагренный кровью от оплеух, многое может решить доселе гадательное в истории российской».
На станции Любани путник видит крестьянина, который работает на пашне, несмотря на то что воскресенье.
— Разве тебе во всю неделю нет времени работать, что ты и воскресенью не спускаешь, да еще и в самый жар?
— В неделе-то, барин, шесть дней, а мы шесть раз в неделю ходим на барщину; да под вечером возим оставшее в лесу сено на господский двор, коли погода хороша; а бабы и девки для прогулки ходят по праздникам в лес по грибы да по ягоды.
Крестьянин поведал любознательному барину, что на себя он работает не только по праздникам, а и ночами. Лошадям дает передышку: одна пашет, другая отдыхает. А себе не позволяет отдыхать, трое детей у него, все есть хотят.
На барина мужик работает без особого старания: «Хотя растянись на барской работе, то спасибо не скажут... Ныне еще поверье заводится отдавать деревни,- как то называется, на аренду. А мы называем это отдавать головой. Наемник дерет с мужиков кожу; даже лучшей поры нам не оставляет. Зимою не пускает в извоз, ни в работу в город; все работай на него, для того что он подушные (подати, налоги) платит за нас. Самая дьявольская выдумка отдавать крестьян своих чужому в работу. На дурного приказчика хоть можно пожаловаться, а на наемника (арендатора) кому?»
Государственные крестьяне имеют хоть какую-то защиту, крестьяне же, принадлежащие помещику, бесправны. Закон разве тогда обратит на них внимание, когда они совершат какое-нибудь уголовное преступление.
«Страшись, помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение!» — восклицает справедливо разгневанный автор.
И тут же ощущает укоры совести: он ведь тоже угнетает своего крепостного слугу Петрушку. Даже позволяет себе его бить.
«Если я кого ударю, тот и меня ударить может. Вспомни тот день, как Петрушка пьян был и не поспел тебя одеть. Вспомни о его пощечине. О, если бы он тогда, хотя пьяный, опомнился и тебе отвечал бы соразмерно твоему вопросу!
— А кто тебе дал власть над ним?
— Закон».
Радищев подводит читателя к мысли, что такой закон несправедлив.
Спасская полесть
В этой главе Радищев разворачивает метафорическое видение несправедливой власти. Ему представляется, что он — «царь, хан, король, бей, набоб, султан». Словом, некто сидящий на престоле.
Государственные чины, знатные женщины, военачальники и приближенные к трону ученые мужи, зрелые люди и юношество — все льстят правителю и прославляют его.
Это подобострастное излияние восторга приятно царю. Он награждает тех, кто умеет польстить особенно удачно.
Но вот взгляд его останавливается на женщине, которая единственная из всех «являла вид презрения и негодования». Это — странница Прямовзора, глазной врач, — но не обычный. Прямовзора — символический образ Правды, помогающий духовному прозрению.
— На обоих глазах бельма, — сказала странница, — а ты столь решительно судил обо всем.
Суровая женщина сняла с глаз сидящего на престоле толстые роговые бельма. И он смог увидеть цену лести. Цену тех, кто в глаза хвалит, а за глаза посмеивается, помышляя лишь о собственной выгоде.
Прямовзора призвала властителя изгнать лжецов. Она показала ему правду: «Одежды мои, столь блестящие, оказались замараны кровью и омочены слезами. На перстах моих виделися мне остатки мозга человеческого; ноги мои стояли в тине. Вокруг меня стоящие являлись того скареднее. Вся внутренность их казалась черною и сгораемою тусклым огнем ненасытности. Они метали на меня и друг на друга искаженные взоры, в коих господствовали хищность, зависть, коварство и ненависть. Военачальник мой, посланный на завоевание, утопал в роскоши и веселии. В войсках подчиненности не было; воины мои почиталися хуже скота.
Вместо того чтобы в народе моем прослыть милосердым, я прослыл обманщиком, ханжою и пагубным комедиантом».
Доверчивый правитель думал, что помогает бедным, сиротам и вдовам, но милости его добивались хитрецы и лжецы!
Эта глава-видение является посланием ко всем, кто имеет власть над людьми и призван по справедливости распределять блага.
Подберезье — Новгород — Бронницы
В учебных заведениях — засилье темной и непонятной латыни. Как было бы хорошо, если бы современные предметы преподавались на современном русском языке!
Радищев критикует просветительские планы Екатерины II, которая только обещала открыть новые университеты (например, в Пскове), но одними посулами и ограничилась.
Критично относится автор и к развитию христианства, которое «вначале было смиренно, кротко, скрывалося в пустынях и вертепах, потом усилилось, вознесло главу, устранилось своего пути, предалось суеверию, воздвигло начальника, расширило его власть, и папа стал всесильный из царей».
Мартин Лютер (1483-1546) — реформатор церкви, основатель так называемого лютеранства, направленного против догматов католичества и злоупотреблений римских пап, начал преобразование, папская власть и суеверия стали разрушаться.
Но путь человечества таков, что люди постоянно колеблются от суеверия к вольномыслию.
Задача писателя - разоблачить крайности и просветить хотя бы одного читателя.
Подъезжая к Новгороду, Радищев вспоминает о кровавой расправе Ивана IV с Новгородом в 1570 году. Новгород был присоединен к Москве (1478) великим князем московским Иваном III. «Какое он имел право свирепствовать против них; какое он имел право присваивать Новгород? То ли, что первые великие князья российские жили в сем городе? Или что он писался царем всея Руси? Или что новгородцы были славянского племени? Но на что право, когда действует сила?..
Что ж есть право народное?..
Примеры всех времен свидетельствуют, что право без силы было всегда в исполнении почитаемо пустым словом».
Зайцово
В Зайцове рассказчик встречает своего старинного приятеля, поведавшего ему о карьере некоего местного дворянина, который начал службу с истопника, а выпросившись в отставку, был награжден чином коллежского асессора и нашел случай купить в родных местах деревню, в которой поселился с немалой своей семьей.
Выбравшись «из грязи в князи», асессор стал повелителем нескольких сотен себе подобных. И это вскружило ему голову.
«Он был корыстолюбив, копил деньги, жесток от природы, вспыльчив, подл, а потому над слабейшими его надменен. Из сего судить можешь, как он обходился с крестьянами. Они у прежнего помещика были на оброке, он их посадил на пашню; отнял у них ёсю землю, скотину всю у них купил по цене, какую сам определил, заставил работать всю неделю на себя, а дабы они не умирали с голоду, то кормил их на господском дворе, и то по одному разу в день... Если который казался ему ленив, то сек розгами, плетьми, батожьем или кошками (многохво-стой плеткой).
Случилось, что мужики его для пропитания на дороге ограбили проезжего, другого потом убили. Он их в суд за то не отдал, но скрыл их у себя, объявил правительству, что они бежали; говоря, что ему прибыли не будет, если крестьянина его высекут кнутом и сошлют в работу за злодеяние. Если кто из крестьян что-нибудь украл у него, того он сек как за леность или за дерзкий или остроумный ответ, но сверх того надевал на ноги колодки, кандалы, а на шею рогатку. Сожительница его полную власть имела над бабами.
Помощниками в исполнении ее велений были ее сыновья и дочери. Плетьми или кошками секли крестьян сами сыновья. По щекам били или за волосы таскали баб и девок дочери. Сыновья в свободное время ходили по деревне или в поле играть и бесчинничать с девками и бабами, и никакая не избегала их насилия. Дочери, не имея женихов, вымещали свою скуку над прядильщицами, из которых они многих изувечили.
В деревне была крестьянская девка, недурная собою, сговоренная за молодого крестьянина той же деревни. Она понравилась среднему сыну асессора, который употребил все возможное, чтобы ее привлечь к себе в любовь; но крестьянка верна пребывала в данном жениху ее обещании... В воскресенье должно было быть свадьбе...»
Дворянчик заманил девушку в клеть и подверг дикому насилию. Несчастная сопротивлялась, но подлецу помогли ее удерживать еще два брата.
Жених узнал о происшедшем и проломил одному из негодяев голову колом. Отец нечестивых сыновей призвал к себе на расправу и жениха, и отца его.
«Как ты дерзнул,. — говорил старый асессор, — поднять руку на твоего господина? А хотя бы он с твоею невестою и ночь переспал накануне твоей свадьбы, то ты ему за это должен быть благодарен. Ты на ней не женишься; она у меня останется в доме, а вы будете наказаны ».
«По таковом решении жениха велел он сечь кошками немилосердо, отдав его в волю своих сыновей. Побои вытерпел он мужественно; неробким духом смотрел, как начали над отцом его то же производить истязание. Но не мог вытерпеть, как он увидел, что невесту господские дети хотели вести в дом. Наказание происходило на дворе. В одно мгновение выхватил он ее из рук ее похищающих...»
Крестьяне вступились за оскорбленных жениха и невесту и заколотили до смерти и самого асессора и троих его сыновей.
Друг Радищева должен был судить крестьян и обречь их на вечную каторгу. Милосердие и справедливость подсказывали ему, что только жестокое обращение, длившееся годами, вынудило крестьян на такой отчаянный акт протеста.
«Человек родится в мир равен во всем другому. Все одинаковое имеем, все имеем разум и волю...»
И вновь Радищев, уже устами своего друга, задает вопрос: есть ли закон, справедливый для всех людей, а не только для богатых и знатных?
Возможно ли вступиться за крепостных?
Крестцы — Яжелбицы
В селении Крестцы рассказчик становится свидетелем того, как отец-дворянин отправляет своих сыновей в военную службу.
«Скажи по истине, отец чадолюбивый, скажи, о истинный гражданин! Не захочется ли тебе сынка твоего лучше удавить, нежели отпустить в службу?»
Армейская служба представляется автору рассадником чинопочитания, тупого карьеризма и жестокости. Радищев устами довольно просвещенного отца двоих взрослых сыновей рассуждает о воспитании. Он высказывает смелую мысль о том, что дети не обязаны родителям ни за рождение, ни за, как он выражается, «воскормление».
«Когда я угощаю пришельца, когда питаю птенцов пернатых, когда даю пищу псу, лижущему мою десницу, — их ли ради сие делаю? Отраду, увеселение или пользу в том нахожу мою собственную. С таковым же побуждением производят воскормление детей. Родившиеся в свет, вы стали граждане общества, в коем живете. Мой был долг вас воскормить; ибо если бы допустил до вас кончину безвременную, был бы убийца. Если я рачительнее (старательнее) был в воскормлении вашем, нежели бывают многие, то следовал чувствованию моего сердца».
Отец и мать многое сделали для обучения и воспитания детей. Однако и в этом не видит благородный дворянин своей заслуги: «Хваля вас, меня хвалят. О друзья мои, сыны моего сердца!
Многие имел я должности в отношении к вам, но вы мне ничем не должны; я ищу вашей дружбы и любви вашей».
